«Из всех пролетариев дворники — самая гнусная мразь», — безапелляционно утверждал булгаковский Шарик. Узрев швейцара, он изменил свое мнение: «Хуже дворников, гаже котов». Но стоит ли упрекать бродячего пса в непоследовательности? Отвечая на животрепещущий вопрос «кто хуже?» даже великомудрая Советская власть временами руководствовалась воистину шариковской логикой… 

Несмотря на полную отмену всех сословных привилегий, обещанная эра социального равенства в 1917 году так и не наступила. Ее приход хитро подменили позаимствованным из песни лозунгом «Кто был ничем, тот станет всем». Дорвавшиеся до руля революционеры с невиданным прежде энтузиазмом вновь начали делить людей на чистых и не очень. Харьковские «Известия» девяностолетней давности сей увлекательный процесс отразили во всей его печальной полноте.

Итак, на календаре — 1919 год. Зима уже подходит к концу, а снега на городских улицах меньше не становится. И кто ж его будет убирать? Исполком Харьковского Совдепа дал на этот вопрос хотя и длинный, но зато исчерпывающий ответ: целых одиннадцать категорий лиц обоих полов — от бывших сыщиков и фабрикантов до купцов первой гильдии и монахов с монахинями.

Более того, означенные господа должны были явиться к мобилизации не сами, а  вместе с взрослыми членами своих семей. Что надлежало делать смиренным инокам, не имевшим оных, исполкомовский приказ не разъяснял. Но, на всякий случай, стращал угрозой за уклонение: «вплоть до расстрела и конфискации всего имущества».

Столь решительные меры были приняты отнюдь не ради помощи «классово близким» дворникам. Скорее, с целью их временной замены. Работникам метлы и лопаты было тогда не до снега — они бегали регистрироваться в ЧК. Кстати, вместе со швейцарами.

Проницательный товарищ Семен — председатель Всеукраинской Чрезвычайки, «самых гнусных» пролетариев вычислил задолго до написания «Собачьего сердца». Приказом №2 от 30. 01. 1919 г. он строго обязал всех харьковских швейцаров и дворников стать на учет. И тоже попугал «строгостью законов революционного времени».

А законы эти сочиняли живые люди, усердно компенсируя отсутствие интеллекта обостренным классовым чутьем. Приняв во внимание богатый опыт председателя ВУЧК, харьковский уездный военком товарищ Морис пошел еще дальше. Всех трудящихся, оставшихся после вычета швейцаров и дворников, он вполне официально разделил на две категории — более и менее благонадежных. И даже критерии благонадежности установил.

Из примечания к приказу от 11. 02. 1919 г.: «1. Особо благонадежным элементом считать всех коммунистов, рабочих фабрик, заводов, промышленных предприятий и прочих советских учреждений численностью не менее 25 человек. 2. Крестьян и прочий распыленный элемент считать менее устойчивой частью населения в политическом отношении».

Получалось весело. Любая контора численностью в 25 человек должна была беречь, как зеницу ока, каждого своего сотрудника. Попробуй, выгони пьяницу или бездельника! Сразу же попадешь под подозрение. К счастью, товарищ Морис был убежденным демократом: «По решению местных Советов рабочих депутатов отдельные волости и отдельные районы в городах могут быть причислены к особо благонадежному элементу». Не пристало революционеру мелочиться: даешь благонадежность крупным оптом!

Кроме советов, индикаторами благонадежности, по замыслу военкома, могли выступать профсоюзы, домкомы, фабрично-заводские комитеты.

К слову, она имела и вполне конкретный материальный эквивалент. Будь ты хоть трижды пролетарием, но если трудишься на частном предприятии — довольствуйся карточкой второй категории. Три четверти фунта ржаного хлеба на двое суток и ни крохой больше.

Первую категорию — рабочих национализированных заводов, тоже не сильно баловали: держи свой фунт и выживай, как хочешь! Но еще хуже приходилось третьей — лицам, использовавшим наемный труд: полфунта хлеба на два дня. В привычных для нас единицах — двести грамм. Называлась такая система «классовым пайком» и мотивацию имела основательную: «В настоящий момент государство заботится не об удовлетворении одинаковых аппетитов, а об обеспечении жизни полезных работников».

И лишь когда приходила пора отдавать эту самую жизнь за не ценивших ее «товарищей», Советская власть благодушно закрывала глаза на классовое происхождение своих потенциальных защитников. Судя по информации, появлявшейся в харьковских «Известиях», единственными оазисами всеобщего равенства были разве что призывные пункты. Объявления об очередном ущемлении прав «эксплуататоров» мирно уживались на газетных страницах с приказами о мобилизации бывших офицеров, инженеров, врачей. Обозвать дань кровью «почетной обязанностью» тогда еще не догадались, вот и награждали «почетом» кого попало. И очень даже искренне возмущались, когда «облагодетельствованные» пытались увильнуть от такой «награды».

«Негодяев-кулаков», саботировавших призыв, харьковский журнал «Юный коммунист» (№1, 1919 г.), костерил со всей пролетарской беспощадностью. Безусые ленинцы всерьез полагали, что зажиточное крестьянство просто-таки обязано стеною встать за своих гонителей.

…До такой логики Шарику было еще расти и расти.

Эдуард ЗУБ, для «Пятницы»

Когда Герасиму было скучно зимой, он просто бил собачек об лед.