Воспоминания о детстве и годах фашистской оккупации в Харькове Богатырева Евгения Евгеньевича, подростка военных лет. Тяжелая болезнь, а затем и смерть не дали автору осуществить всего задуманного. Но военный Харьков потрясает своей реальностью. 

Я, Богатырев Евгений Евгеньевич, родился 29 января 1927 года в Витебске (Белоруссия). В Харькове проживаю с 1930 года. Когда началась война, я уже перешел в седьмой класс. Нашу школу переоборудовали в госпиталь, а нас всех перевели в маленькую школу около харьковского Холодногорского кладбища. В этой школе была попытка привлечь таких ребят, как я, в ремесленные училища, но конкретно это никак не оформилось. После начала мобилизации школа прекратила работать. Отец был далеко, мать работала санитаркой. О том, чтобы нас куда-то эвакуировать, никто не думал. В городе ходили упорные слухи, что Харьков не сдадут.

Помню первые бомбежки, я почему-то относился к ним очень спокойно. Впервые весь ужас ситуации ощутил лишь тогда, когда увидел оторванную руку с дамскими часиками. Около нашего дома были выкопаны щели в виде прямоугольных зигзагов, но нам сказали, что это неправильно, так как такие плохо предохраняют, потому в соседних отсеках гибнут люди, а нужно рыть треугольными зубцами, чтобы в случае попадания погибло меньше народа. Заставили переделывать, я тоже копал, но вскоре это уже было и не нужно. 25-го октября в Харьков вошли немцы. Я выглянул утром в окно, а оно выходило как раз на Конторскую улицу, и увидел, как фашистские солдаты из штурмового отряда c автоматами, пригибаясь к земле, продвигались вдоль стен домов в сторону центра.

Район, в котором мы жили, был в основном заселен евреями. В нашем дворе их тоже проживало много. Одна из евреек говорила: "А мы никуда не поедем — мой муж очень хороший портной и при немцах себе работу найдет». Вторая, мамина подруга, шутила: "Ты откроешь бордель, а я там буду главной".

На второй день все было кончено. Немного постреляли. На теперешней площади Конституции стоял подбитый броневик. Вскоре к нам во двор пришел немец, офицер. Евреи, которые знали идиш, начали с ним беседовать. Кто-то наивно спросил: «А как вы воюете? У вас же совсем нет хлеба». На это немец улыбнулся и ответил, что есть у тех, с кем они воюют... На меня немец посмотрел подозрительно, потому что я был в наушниках. А я просто слушал через них пластинку на проигрывателе, который незадолго до этого нашел. Но все обошлось мирно. Немец поговорил и ушел. Но уже через несколько дней немцы начали знакомиться с евреями более плотно. Один из евреев у нас во дворе кричал, что у них уже все забрали, и его повесили. Потом уже перед новым годом была слышна страшная стрельба. Все переполошились, но оказалось, что немцы встречали Новый год и палили в воздух.

Вскоре распространился слух, что евреев переселят на окраину, и они станут там выращивать капусту. Многих эта перспектива устраивала. Но на самом деле их ожидало совсем иное. Однажды мы с мамой шли к бабушке в Артемовку вдоль коксохимического завода и слышали все время автоматные очереди. Позже мы узнали, что это заполнялся Дробицкий Яр.

Один раз, я услышал, что играют вальсы Штрауса и побежал посмотреть. Оказалось, что это вешали людей, которые якобы воровали немецкие посылки. Их повесили прямо против каланчи, а были ли они виновны или нет, никто не знал. Возможно, их просто поймали при облаве и повесили в устрашение другим. Позже я видел, как на здании обкома партии тоже вешали людей.

Через несколько месяцев наша соседка, которая до войны жила значительно лучше нас, умерла от голода. На ее место вселился купец Терещенко. Он владел магазином напротив пожарной каланчи на теперешней улице Полтавский Шлях. У него была молодая жена. Делать ей было совершенно нечего. Она слонялась по квартире и распевала: «В бой за родину! В бой за Гитлера!». В таком варианте за эту песню немцы не преследовали. Вскоре Терещенко предложил перебраться нам с мамой в дом «Саламандра» на Сумской в огромную комнату. Сам же оставил за собой отдельную трехкомнатную квартиру на Конторской, где теперь, когда мы переехали, ему стал вольготно. 

Нам же и в доме «Саламандра» пришлось не сладко. Зима 1941—1942г. была суровая, а отапливать свои большие жилые площади было нечем. Поэтому на зиму мы все переселились в кухню, где жили коммуной у одной, но зато жарко наполненной печки. Во время оккупации антисанитария в Харькове царила страшная. Водопровод не работал. Канализация, естественно, тоже. По этой причине моего знакомого и соседа из дома Саламандра Толю, поселившиеся в одной из квартир, немцы неоднократно заставляли вычерпывать из унитазов содержимое и выносить. Часто справив большую нужду, немцы заворачивали фекалии в газетку и выбрасывали из окна. Дом был почти пустой, очень загаженный.

Иногда немцы проводили военные шествия по Сумской. Одно из них запомнилось мне на всю жизнь. Немцы, ехавшие в кузовах автомобилей, многие, очевидно, не трезвые, беспорядочно палили из оружия во все стороны. Один из таких выстрелов уложил наповал робкого семилетнего мальчика Колю с круглыми всегда удивленными глазами, который, как и все жильцы нашего дома, стоял на балконе, держась за руку своей мамы… 

Единственное место, где можно было раздобыть еды, был базар. Но не всегда там можно было продать свои вещи. Часто мама приходила с базара и говорила: "Ничего не продала, придется укладываться спать голодными". Крестьяне в город не приезжали, — наоборот, люди из города отправлялись в село на менку. Когда в первый раз мы собрали картофельную шелуху, то поняли, что начался голод, а до этого времени мы еще как-то существовали потому, что перед войной у нас был пуд хлеба — я его заработал на уборочной. Но надолго его, конечно, не хватило. До сих пор с отвращением вспоминаю вкус кофейных зерен, которые иногда удавалось добывать. Мясо и рыбу купить было практически невозможно, единственное, чем можно было разжиться, — это кровь. Ее варили в виде блина, потом разрезали и ели. 

Однажды, это было уже после Сталинградской битвы, меня взяли на улице и привезли на биржу труда, это там, где сейчас Текстильный техникум на Данилевского около Сумской. Пока я находился там во дворе, то увидел в небе два советских самолета на высоте не более пятидесяти метров, и несмотря на тревожную ситуацию, в которой я оказался в тот момент, мне сделалось радостно, ведь до этого над Харьковом летали только «Мессершмитты» с неприятным свистящим воем в воздухе, и я подумал: раз прорвались, значит освобождение уже не за горами — наши близко. Внутри двора биржи ходил офицер с немецкой овчаркой. Мне сказали: "Вы мобилизуетесь, будете получать немецкий паек. Я отработал наверное месяц... В районе станции «Сортировка» стоял эшелон, который нужно было готовить к отправке. А вокруг эшелона мы собирали кирпичи, расчищали территорию от развалин. Раз в неделю выдавали хлеб — тырсу пополам с пшеном. Свежим его можно было есть, но к вечеру он так засыхал, что с ним уже ничего невозможно было сделать. На работе нас не кормили. Лишь один раз привезли ящик испорченных сырков, но даже голодные мы их есть не могли, настолько от них воняло. Потом я пошел в больницу и сказал, что у меня венерическая болезнь. Врачи поняли, что я вру, но справку мне выдали. Я отнес ее по месту службы и больше на эту работу не ходил.

Все выживали, как могли. Ребята побойчей заделались чистильщиками сапог возле вокзала. И когда солдаты шли с поезда они им кричали по-немецки: "Чистим ботинки — сияют, как зеркало!" Немцы расплачивались с ними довольно хорошо. 

Процветало также и мошенничество. Как-то на базаре ко мне подошла девушка, а у меня была сумка, кажется с капустой, которую я купил. Девушка обратилась ко мне: " Я здесь нашла пачку денег. Это не вы потеряли? Нет? Ну все равно, давайте разделим! А я сделаю вид, что у вас что-то покупаю". И она наклонилась над моей сумкой и начала ее расстегивать. Вдруг появился мужчина и сразу к нам: "Я только что потерял деньги. Они у вас?» Я говорю: нет! Девушка тоже сказала, что у меня нет денег, и они ушли. Мне повезло — у них произошла несогласованность в действиях. А расчет был на то, что если бы я взял у нее половину денег, она бы сразу ушла, а ее напарник отобрал бы у меня все последнее.

А однажды ночью я возвращался с вокзала, где работал, и на базаре охрана затащила меня в свою караулку и хотела отобрать буханку хлеба, которую мне выдавали раз в неделю. "Так я ведь за эту буханку целую неделю работал!" — взмолился я, и охрана, сжалившись, меня отпустила, видно какие-то остатки совести и у этих людей еще сохранились.

Около кафе на Сумской, напротив памятника Шевченко, стояли огромные щиты с плакатами. На одном из них было написано: "Жиду нет места среди вас — гоните его вон!" На втором обещалось: "У вас будет прекрасное будущее!" — и в подтверждению этому обещанию под надписью была изображена украинская семья с ребенком на руках около беленькой хатки, а над ней линия электропередач, очевидно, как символ будущего прогресса. 

Теперь о немецком кладбище в саду Шевченко. На пути от памятника Шевченко к бывшему Зооветеринарному институту в боковой аллейке был выложен круг из гранита, отмечавший немецкое захоронение, я во всяком случае видел одну могилу, где было написано: "Наша Родина продолжает ваше дело". В Парке им. Горького, там, где сейчас теннисные корты и станция Детской железной дороги, было большое немецкое кладбище.

Не всегда оккупантам в нашем городе жилось вольготно, вот один из примеров. Однажды зимой я был в парке Горького, не помню, по какому поводу, а навстречу шел итальянец по направлению в город, накрытый одеялом поверх шинели. Так ему бедному было холодно, и так, наверное, хотелось на родину под южное солнце.

В марте 1943 г. мы пережили первое недолгое освобождение Харькова. Как потом выяснилось, оно было плохо подготовлено и обеспечено. Я, например, видел, как солдаты шли по талой воде в валенках, и нам, собравшимся вдоль дороги, было жалко на них смотреть.

Но и эти короткие дни были наполнены радостью. Мы получили на почте перевод на три тысячи от отца на имя бабушки, он, наверное, думал, что мы у нее. Как попал этот маленький клочок бумаги на почту было просто чудом… Мы с мамой вновь обрели надежду на то, что отец жив, и встреча с ним не за горами.

О том, что случилось с отцом, я узнал десятью годами позднее. В архиве долго не могли найти дело отца, а потом вдруг сказали: «Да вот же он! Мобилизован в действующую армию в городе Киселевске по пути следования из мест заключения. Он воевал, а потом был убит 2-го февраля 1944 г.». Но мы с мамой не знали об этом и все надеялись на чудо. Нам его так не хватало. 

А в самом конце августе пришло освобождение. Я носился по городу. Домой забегал только изредка и всегда видел в глазах мамы тревогу. Я терялся и не знал, что сказать. Когда, когда же придет весточка от отца? Ведь он уже знает, что нас освободили. Это ощущение тревоги, ожидания и надежды сохранилось во мне до сих пор. И еще ощущение радости с горьковатым привкусом. Это, как в песне Тухманова — «радость со слезами на глазах». Я часто ловлю себя на мысли, что день освобождение стоит у меня впереди Дня Победы. Он как-то ближе мне, а потому дороже.

Этой радости не помешало даже то, что вскоре после освобождения нас с мамой из большой светлой комнаты, выходившей окном на улицу, переселили в шестиметровую комнатенку с окном в темный двор-колодец, — очевидно, до революции она предназначалась для прислуги богатых квартиросъемщиков. Очевидно, так власть продолжала мстить родственникам врага народа, а тот факт, что никакого врага нет, а есть человек, честно погибший на поле боя, защищая Родину, во внимание ею не принимался. Больно думать об этом, но, к сожалению, таковы были реалии жизни тех лет. И так жили не только мы с мамой, а еще многие люди. Очень не скоро, но мы все же дождались полной реабилитации честного имени отца.

(Печатается с сокращениями)

Евгений БОГАТЫРЕВ, Харьков, 2007 г.

Человек — это самое прекрасное и благородное животное на свете, потому что он испытывает стыд за то, что он — самое злое и жестокое животное на свете.