22 ноября у нас профессиональный праздник. У кого «у нас»? Сейчас попробую объяснить. Будет сложно. Ведь привязки к партиям бессмысленны, когда взаимные миграции, слияния и поглощения зашли так далеко, что мы уже и не помним подробных раскладов пятилетней давности. А привязки к личностям бессмысленны, когда Юлия Владимировна хихикает вместе с Путиным на тему «оранжевой революции». Но я все равно попробую…

Харьковский «майдан», второй по величине, как-то прошел мимо меня — знаю о нем только по рассказам родных и друзей. В 2005-м у меня, в силу дислокации, на глазах были ежевечерние львовские «громады», сцена и плазмы под «Львовской оперой», откуда пели, выступали и транслировали киевский «майдан», а потом и тягомотное судебное заседание. В электоральном порыве, правда, гасала по стране из конца в конец: в первом туре голосовала во Львове по открепительному, во втором — ездила голосовать в Харьков. Львовская хозяйка, у которой я снимала комнату, открыто подозревала меня в махинациях с голосованием. А в Харькове, наоборот, подозревали, что я работала во Львове именно в период революции по причине секретного партийного задания. Причем ни названия партии, ни сути задания я от этих людей так и не услышала. Ну да бог с ним.

С названием даты Ющенко не промахнулся — День Свободы, день того, что и через пять лет вспоминают как достижение, и даже у оппонентов не особо язык поворачивается возразить. Только о какой свободе идет речь — это вопрос, на этот счет мнения расходятся. Допустим, речь о свободе слова. Как говаривал Ельцин о губернаторской самостоятельности: свободы столько, сколько можешь унести. Радует, что эта фраза применительно к свободе прессы звучит и сейчас. Значит, все-таки профессиональные шоры не мешают рассматривать свободу взагали, не применительно к отрасли. Потому что механизмы добычи личной свободы одинаковы везде (другое дело, что не везде в ней вообще есть необходимость, но об этом позже). Тут есть нюансы: не упираться рогом в мелочах, чтобы иметь право сказать «нет» в серьезной ситуации. Если упираешься в мелочах — это воспринимается как врожденный сволочизм, если возражаешь в кои-то веки — это позиция. Нет смысла отстаивать свое мнение в непринципиальных вопросах, лучше приберечь свою легитимность и легитимность своего упрямства для настоящих форс-мажоров. Чтобы не получилось, как с тем мальчиком, который кричал: «Волк! Волк!» Такие, если у них получится не уподобляться мальчику, вырастают в ценных экспертов, потому как если уж они взбеленились, значит тема действительно того стоит. Есть еще один вариант, прямо противоположный, менее респектабельный, но оттого не менее эффективный: взрываться даже по мелочам, не допускать ни малейших попыток ущемления своей свободы, в итоге прослыть буйным, которого лучше не трогать вообще, потому что себе дороже. Таких сотрудников даже не пытаются отправить в отпуск среди зимы или не предоставить больничный, им не предлагают взяток и не запрещают ходить на митинги — в противном случае небу будет жарко. Имидж в данном случае никакой роли не играет — это по сравнению-то с кайфом быть оставленным в покое в любой момент времени, ай, да что там…

И все-таки, пока тайна личной свободы каждого остается тайной, для многих категорий граждан свобода — вообще понятие эфемерное, невозможное к практическому воплощению. Или возможное, но как в случае с ядовитыми грибами — только один раз. Так обстоят дела практически во всех госструктурах, особенно у силовиков, так происходит на крупных заводах, где человек по определению — винтик, иначе система просто заглохнет. Наверно, мне просто повезло, что с раннего детства вокруг меня были люди, не имеющие отношение к работе на промышленных гигантах. Они были заняты где угодно — в торговле, строительстве, сельском хозяйстве, образовании и науке. Но вот работников крупных заводов среди них практически не было. И еще было очень мало военных. Сначала это были окружающие меня взрослые, которых я в принципе не выбирала — родственники, друзья моих родителей. Позже, когда появилась возможность выбирать — человеческие характеры, окружавшие меня, были такими же. А значит, не было и атмосферы суровой субординации, командного тона, да и вообще «духа команды», в существование которого я и сейчас не верю и терпеть не могу разговоры о нем. Ситуация, когда человек сам по себе ничего не стоит, когда он обретает ценность, только став частью толпы, с самого детства была для меня неприемлемой. Скажете: а «майдан» разве не был толпой и командой? Не был. В тот момент, когда он восставал, он восставал по кусочкам, по человечку, отдельному, поборовшему свой страх. Это потом их стало много. Так оказалось. А в период «анонимной забастовки», пока зрело решение внутри каждого, многие кумекали, быть или не быть, тварь я дрожащая или право имею…

Отсюда еще один вариант: возможно, речь идет не только о свободе слова, но и о свободе мысли. Пока нас всех не проверяют на детекторах, есть надежда на побег в свой внутренний мир, на укрытие хотя бы в пределах собственного мозга. Но и здесь есть подвох, и тезисы о свободе не обходятся без перекручиваний. Ничего нет безнадежнее, чем давать высказывать свои мысли человеку, у которого их нет. Еще более глупо выглядит, когда те, кому нечего сказать, обижаются на недопуск к трибуне и объясняют это цензурой. Свобода высказываний заставляет терпеть хамов и зануд — в надежде услышать что-то оригинальное. А в последнее время, при всей свободе — ни мыслей, ни слов. Идет тихая и унылая предвыборная кампания. Вон уже и Литвин подозревает, что гиганты перед решающей битвой роют друг на друга компромат и потому пока помалкивают.

Отсюда свобода, раз уж она неограниченна, перетекает в свободу от всего, в право на апатию, в свободу неучастия, в свободу молчания. Постепенно надоедают все. Быть вне политики — это выход. Дружить со всеми или ни с кем — это способ спасения, авось не тронут в том случае, если не на тех поставишь. Так иногда поступает крупный бизнес — в нейтралитете намного спокойней работается. Но чаще всего так поступают от страха — еще большего, чем тот, который заставляет слепо идти за одним и тем же лидером долгие годы. Впрочем, так поступают и от банальной усталости. Но только не от врожденной объективности — этот зверь не водится в дикой природе, не верьте, иначе люди были бы киборгами…

Не исключено, что многих, в том числе и меня с «майданом» из журналистики и вынесет, точно так же, как и занесло. Иметь площадку для комментариев происходящего в уникальные моменты истории — это дорогого стоит. А когда начинается повседневная текучка, то появляются важные и достойные внимания вещи помимо новостных лент. Или ленты становятся сами по себе не такими важными.

В таких условиях расшевелить информационное пространство могут только зарубежные гости. Во многом украсил нашу пятилетнюю годовщину синхронный приезд в Украину Саакашвили и Путина. Куда уж символичнее… Один в свое время послужил примером для нашей революции, второй — ее негативным катализатором, из-за бесконечных поздравлений в адрес Януковича. Один приехал рассказать о постреволюционных достижениях Грузии, второй — строить из себя клоуна, рассказывая о галстуках и разговаривая пародийными стихотворениями. Сразу было видно, кто вел себя достойнее. Саакашвили мне раньше не удавалось слышать в таких объемах, а Путина я слушала не впервые. Но образ Саакашвили вполне проецируется на его народ, и вполне благоприятно. А образ Путина проецировать на его народ совсем не получается: я знаю много хороших людей из России, и каким боком к ним этот персонаж, не понимаю. Ну и как следствие, у меня довольно четко оформился план поведения после выборов. Иными словами, если станет вопрос о переезде, то я теперь точно знаю, какую страну я буду рассматривать как вариант в первую очередь, а какую — вообще не буду рассматривать.

Причина переезда будет только одна: тошно жить в Украине. Если рвотный рефлекс достигнет апогея даже раньше, чем появится реальная угроза, я не буду дожидаться ее реализации. В конце концов, неизвестно еще, что хуже в данном случае — реализация угрозы или реализация рвотного рефлекса. Я брезглива, знаете ли. Особо рьяные готовят «оранжевым» тюрьмы после выборов. И у кого тут еще истерика, называется. Неужели им так сложно понять: они никогда не сделают нас подобными себе. А ведь именно этого им так хотелось бы. Внушить нам свой страх, свое раболепие и лицемерие, свою привычку жить с оглядкой на каждый чих со стороны, поклоняться ритуалам и иерархии. Чтобы мы поняли, как они мучаются всю жизнь, трясутся за свою шкуру, продают свою душонку и теряют себя на каждом шагу. Ведь это же несправедливо, почему только они так страдают — нужно, чтобы все… При этом освободиться им самим в голову не приходит — куда проще посадить всех остальных. Причем разделения «они-мы» я уже давно не провожу по партийному признаку — если бы все было так просто… Более того: последний абзац был вообще не о политике. Так, о взглядах на жизнь. Впрочем, об этом был и весь «майдан», если кто еще не понял.

Сейчас все больше хочется довериться течению эволюции. Как будет, так будет. Ведь как-то же будет, в самом деле. Но революционные толчки не помешали бы. Хотя бы изредка, и желательно без предупреждения. Иначе власть включит автопилот, постепенно будет сбавлять скорость движения, а потом и вовсе заглохнет. Эволюция — это путь, а революции на этом пути — это перекрестки и развилки. Не туда повернешь — тупик. А поворачивать куда-нибудь время от времени надо, может, в итоге и возвращаясь на основную колею, но успев увидеть множество других вариантов развития. В конце концов, если долго не тормошить водителя на перекрестках и поворотах, можно либо заблудиться, либо он вообще заснет, и «наш паровоз» рухнет в кювет. Потому что не давать власти расслабиться, быть всегда готовым нарваться и посмотреть, что будет, — это стиль жизни, этого не отнимешь. Возможно, именно это и есть адреналиновая наркомания в действии. Или просто жажда впечатлений. Ведь, в конце концов, в их количестве и заключается смысл жизни, если он вообще есть.

Виктория НАЙДЕНОВА, для «Пятницы»

Раньше я называл это пофигизмом, а потом узнал слово «стрессоустойчивость».