Борьба пролетариата за свои права — святое дело. И зрелище увлекательное. Особенно, если наблюдать за ним из кресла, сидя у экрана. Да чтобы фильм был художественным, а не документальным. Вот тогда и поболеть за рабочих можно, и посочувствовать им. А заодно и харьковских обывателей осудить. Они-то, отсталые да дремучие, испытывали по отношению к бастовавшим совсем иные эмоции…

Многочасовое сидение без воды и света никому еще не добавляло классовой сознательности. Тем более, ежели не ведаешь, за что мучаешься. А ведь именно такое «счастье» упало на головы харьковчан 30 ноября 1918 года. Стачка, разразившаяся в ответ на арест петлюровцами рабочих представителей, была не столько всеобщей, сколько… странной. «Мотивы забастовки до сих пор остаются неясными для широких кругов обывателей Харькова и для самих участников забастовки», — констатировала 3 декабря газета «Южный край». Однажды и советские историки об этом проговорились: «Петлюровцы были напуганы стачкой и освободили арестованных. Но рабочие не прекратили борьбы и бастовали два дня». Упс… А зачем, если главное требование выполнено?

Тем же вопросом задался «Южный край». И даже ответ на него нашел — простой, как все гениальное. «В действительности мы имеем дело с попыткой сравнительно небольшой группы лиц использовать накопившееся среди рабочих недовольство для совсем недвусмысленных целей, — заявляла газета. — От имени совета рабочих депутатов, который еще и сконструироваться не успел, выдвигается требование о немедленном вооружении рабочих. Рабочие призываются к продолжению забастовки до удовлетворения этого требования. Чтобы привлечь их к забастовке, применяются демагогические меры, вплоть до запугивания».

Однако запугать пролетариев оказалось не так-то просто. Второй по величине завод города — «Гельферих-Саде» (нынешний «Серп и Молот»), отказался примкнуть к сомнительному мероприятию. Признал забастовку нецелесообразной краевой съезд Союза рабочих-металлистов, проходивший тогда в Харькове. К неописуемой радости горожан, быстро образумились и электрики.

Утром 1 декабря, выяснив, что требование об освобождении депутатов удовлетворено, Комитет служащих электрической станции постановил: «Электрическая станция, как предприятие потребления 1-ой степени необходимости для всего населения г. Харькова, должна функционировать при всех правительствах и не должна служить орудием борьбы в руках политических групп и партий».

Золотые слова, нечего сказать! Вот только самым голосистым радетелям «за дело трудящихся» они почему-то не понравились. Из Совета, руководимого большевиками, на станцию полетело указание: забастовки не прекращать. Бродите в потемках, господа и товарищи! Но Комитет служащих заартачился…

Вопрос о том, быть харьковчанам со светом или без, решился самым демократичным путем. По настоянию Совета созвали общее собрание рабочих электрической станции. За продолжение стачки высказалось 212 человек. Однако и здравомыслящих оказалось неожиданно много — 181. Именно благодаря им нарисовалось компромиссное решение: бастовать и дальше, но дать энергию водопроводу и канализации. Это был уже прорыв! Горожане хоть и продолжали двигаться на ощупь, но шансы вступить в известную субстанцию существенно уменьшались.

Свершению «чуда» изрядно поспособствовала… «изнеженная Европа». Не забастовки убоялся полковник Болбочан — «верных союзников». Немцы тоже ведь остались без воды и света. И очень возмутились: ну что за дикая страна? Совет солдатских депутатов германского гарнизона поднажал на командование, а оно, в свою очередь, сделало внушение украинским властям. Большевистский президиум вышел на свободу и тут же поспешил отблагодарить «немецких пролетариев, одетых в солдатские шинели». В ночь на 2 декабря на улице Александровской (ныне — Красноармейская) был обстрелян германский патруль.

Некоторые странности чрезвычайного происшествия сразу же бросились в глаза бдительным журналистам. Вопреки традиции, «темное дельце» провернули не во мраке, а как раз наоборот. Это же надо было постараться — в отключенном от света городе найти местечко, где бы жертвы нападения смогли четко разглядеть украинскую униформу нападавших. Возможно, поэтому немцы и подпустили их вплотную: союзники, как-никак! А «союзники» отстрелялись и нырнули обратно — в ночную мглу. «По странному совпадению», обстрел патруля совпал во времени с несколькими попытками разоружить немецких часовых, стоявших на постах у Южного вокзала.

Оккупанты рассердились не на шутку. На Привокзальную площадь были высланы вооруженные отряды с пулеметами и дополнительные патрули. Солдаты обыскивали каждого, имевшего неосторожность ошиваться среди ночи рядом со «стратегическим объектом». Однако ни нападавших, ни даже тех, кого можно было выдать за таковых, обнаружить не удалось. Немецкая «чаша терпения» переполнилась до краев. Войскам Болбочана, как не сумевшим обеспечить порядок в городе, предложено было удалиться из Харькова на двадцать верст.

Ситуация с властью получилась интересная. Украинские государственные учреждения продолжали функционировать, но никакой вооруженной силы за ними уже не стояло. Если не считать, конечно, ста десяти атаманских штабников, которым милостиво разрешили остаться. Заботу о поддержании порядка германское воинство отважилось взять на себя. О чем и поспешило сообщить харьковчанам посредством специального объявления, состоявшего из шести пунктов.

Особо интересными были четвертый и пятый: «Всякие партии имеют право свободного собрания… Обыски относительно оружия в квартирах производиться не будут». Чего, собственно, и добивались большевики. Как по мановению волшебной палочки, и забастовка прекратилась, и даже свет кое-где появился. Чего нельзя было сказать о порядке…

(Продолжение следует)

Эдуард ЗУБ, для «Пятницы»

Есть только две вещи мире, которые не прощают ошибок, - это женщины и электричество.