Лазить в лютые холода по обледеневшей колокольне – удовольствие сомнительное. И даже если ты самый что ни на есть убежденный атеист, предательская мыслишка, нет-нет, да и посетит буйную голову: а, может, ну его?! Нельзя ли летом снять колокола? Ан нет, нельзя. Причем тут атеизм? Страна нуждается в металле…

Да разве в нем одном? Нуждалась она и в кирпиче, и в площадях под застройку. А о свободных помещениях для самых различных потребностей и вовсе говорить не приходилось. Строительство «нового общества» велось столь интенсивно, что в число острейших дефицитов неожиданно попала… обыкновенная тишина.

Во всяком случае, именно к такому выводу подталкивали читателей многочисленные публикации, появившиеся на страницах газет в 1929-30 годах. Корыстные мотивы антирелигиозной кампании, громыхавшей по «родным просторам», прикрыли «фиговым листком»: колокольный звон мешает рабочим спать. Начался «звон» пропагандистский…

Отеческую заботу о пролетарском сне первым проявил товарищ Емельян Ярославский. В Москве, в июне 1929-го, выступая на 2-ом съезде Союза Безбожников. Возмущение сановного партийца казалось неподдельным: доколе терпеть это безобразие, товарищи?! Возвращается, мол, трудяга домой после третьей смены, а проклятые мракобесы – шарах его по ушам! Не построишь социализм с ватной головой! Надобно принимать меры.

А почему бы и не принять? Тем более что опыт уже имелся. Еще в гражданскую, 30 июня 1918 года, российские большевички соответствующий декрет учудили. И даже термин прелюбопытнейший изобрели: «набатный звон с контрреволюционными целями».

С течением времени список «колокольных» грехов расширился, а воинственность антинабатной риторики достигла апогея. Классический образчик оной 15 марта 1930 года выдала газета «Харьковский пролетарий». Она озаботилась и спокойствием тех, кто трудился в первую смену: «Когда уставший рабочий возвращается домой вечерними улицами в один из дней, который когда-то давно, по допотопным причинам, назвали «суббота», над ухом его раздаются старинные, настырные, нахальные звуки. Колокол!»

В общем, сплошной ужас. И творят его людишки никчемные – «кучка старух, скопище гнилозубых «мужей», торжище темных базарных баб, клуб морщинистых чинуш, толпа истеричных фанатичек». Милосердное государство дало им право верить в Бога исключительно на дому, а они, обнаглевшие, вздумали поклоняться ему публично. «Рабочий отрицает их право звенеть ему в уши о своем частном деле каждые семь дней», – расписалась за пролетариев газета. Да еще и риторический вопрос подкинула: «Может, существует какое-то садистское наслаждение в том, чтобы каждую субботу бить этим звоном по нервам живых людей?»

Было бы смешно, если бы не было так грустно. В мае предыдущего года тот же «Харьковский пролетарий» взахлеб рассказывал о «веселой ноченьке» с субботы на воскресенье. В городе гремели фейерверки, звучала музыка. Это пламенная комсомолия вкупе с юной пионерией пыталась сорвать пасхальные богослужения в церквях. Организованно, с ведома властей, по всему городу одновременно. И спокойный сон рабочих, отпахавших трудовую неделю, почему-то никого не волновал.

Озаботились им только в конце года. Инициатива Ярославского докатилась до Харькова с опозданием: постановление о порядке снятия колоколов было принято 11 декабря 1929-го. И сразу же начало «внедряться в жизнь».

Есть подозрение, что его исполнители очень благодарили украинскую власть за «расторопность». Технически сложную и невероятно опасную работу пришлось проводить в экстремальных погодных условиях.

Газетная хроника позволяет с большей или меньшей точностью восстановить график варварского нашествия на харьковские храмы. Фотография «Снимают колокола с Дмитриевской церкви» появилась в «Комуністі» 8-го января 1930 года. Ровно через месяц снимок 350-пудового красавца, «реквизированного» в храме Архангела Михаила, поместил «Харьковский пролетарий». А 19-го февраля снова «порадовал» читателей «Комуніст»: «Несколько дней назад сняли колокола с Благовещенского собора, а вчера сняли кресты  с Каплуновской церкви на Пушкинской улице». Неужто и они мешали сну?!

Не поверите: мешали! Активисты-безбожники не могли спокойно спать, пока в небо над городом вонзались «абсурдные, распухшие, дикарские луковицы», увенчанные «лопнувшими осколками веков». Да и аргументы новые к зиме появились: советская металлургия задыхается без сырья! Некогда дремать – работать надо.

Побеспокоили даже тех, кто давно уже спал сном вечным. 5 января 1930 года газета «Войовничий безвірник» опубликовала программную статью, присланную, между прочим, из Харькова: «Использовать промышленные ценности с кладбищ». Металлическая лихорадка, начавшаяся с заботы о пролетарском отдыхе, вышла на новый виток.

Но вожделенная тишина не наступила и в мае. Правда, нарушали ее уже не колокола, а скандалы – вылезли наружу последствия зимней штурмовщины. Когда специальная комиссия стала передавать закрытые церкви учреждениям, возник законный вопрос: кто заплатит за проломленные крыши и поврежденные стены? Школы, клубы да музеи, облагодетельствованные советской властью, необходимыми для ремонта суммами не располагали. Те, по чьему требованию якобы проводилось закрытие церквей, оказались неготовыми к приему «щедрых» подарков.

Многопудовые великаны «отомстили» людям сполна. Не хотели слушать звон? Наслаждайтесь грохотом! Надеялись на шелест купюр? Слушайте треск! «Почем опиум для народа?» – вопрошал Остап Ибрагимович. Ответ знал «Рудметаллторг»: за каждую «колокольную» тонну отстегивал горсовету по семьсот рублей. Вот из этих-то денежек и пришлось оплачивать ремонт изуродованных храмов.

А богов там повесили новых – Ильича с Виссарионычем да Карла бородатого. За то, что прав оказался: экономика – базис, идеология – всего лишь надстройка. Хоть ты ее красной назови, хоть белой. Или даже борьбой за тишину…

Эдуард Зуб, для «Пятницы»

Культура – это такая искусственная надстройка, в которой даже естественные потребности могут объявляться непотребными и наоборот.