«Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались?» – допытывался у боевого побратима лирический герой знаменитой «Каховки». Вопрос был отнюдь не праздным. Особенно если учесть огромное количество «интернационалистов», огнем и мечом утверждавших на Украине советскую власть. Товарищ, конечно, помнил. Но рассказать не мог – словарного запаса не хватало. Причем катастрофически.
Так мы ему поможем. Не только рассказать, но и показать, кто и откуда занес в наш мирный город зловредную бациллу большевизма. Благо, «улик» по этому делу набралось предостаточно. Ровно столько, чтобы успокоить сторонников политкорректности: ничего личного – одни цитаты. Из самых что ни на есть проверенных источников.

Начнем, пожалуй, с «убойной», датированной 16-м января 1920 года. Как раз в этот день Петинский райком КП(б)У обсуждал наболевшую проблему: «О присутствии на общих собраниях членов латышской секции». Постановили: «Ввиду непонимания многими членами латышской секции русского языка достаточно присутствия одного представителя от секции».
Упс… А как же они революцию делали?! Откройте любую книгу по истории города и убедитесь: основной ударной силой большевиков были рабочие завода ВЭК, эвакуированного из Риги летом 1915-го. Бывший «вэковец» Куприян Киркиж, доросший до высоких номенклатурных постов, вспоминал: «В подполье (1916 г.) у нас в Харькове было всего 150 членов партии, из них 120 латышей». Тенденция, однако.
Причем сохранялась она и в следующем, 1917 году: «Перед июльскими днями на ВЭКе было уже 600 членов партии, на Паровозном – 160». Вроде бы, ничего странного. Если не вспоминать, конечно, что на русскоязычном «Паровозном» (завод им. Малышева) народу работало больше, чем на «латышском» ВЭКе (нынешний ХЭМЗ). Однако же не липло к ним «единственно верное» учение! Наоборот, на самом крупном предприятии Харькова почему-то наблюдалось «эсеро-меньшевистское засилье» вкупе с «черносотенными настроениями». И не захочешь, а обратишься к работам по этнопсихологии!
Впрочем, для беспристрастных размышлений хватит пока и мемуаров. Таких, к примеру, как воспоминания Соломона Симкина, тоже «вэковца», но уже харьковского происхождения. Он очень гордился «большевистской» репутацией родного завода. И даже указывал, что таковая прочно закрепилась за предприятием с 1мая 1917 года. Именно тогда рабочие «Всемирной Электрической Компании» вышли на праздничную демонстрацию с лозунгами, «указанными большевистским комитетом».
Но возникает вопрос: а, на каком языке они были написаны? Ежели на латышском, то, что они говорили большинству харьковчан? А если на русском, то… «Большевистский комитет» мог хоть матерщиной исписать красные полотнища. Носители оных еще и в двадцатом испытывали серьезные трудности с «великим и могучим». Чего уж про семнадцатый говорить?!
Ладно, оставим в покое партийцев. Учить в зрелом возрасте чужой язык – дело непростое. Тем более что жестокая эпоха отнюдь не располагала к лингвистическим упражнениям: войны, революции, голод. Но ведь и у молодежи такая же картина наблюдалась: русский – ни в зуб ногой, зато энтузиазма – хоть отбавляй!
Революционер Черняков, вербовавший в девятнадцатом пополнение для комсомола, «большевистский» завод запомнил очень хорошо: «Рабочие ВЭК – почти все латыши. Понимают по-русски очевидно плохо, говорят еле-еле. Беседуем кое-как. Только некоторые умеют читать». Зато результат «беседы» был ошеломляющим: «Записываются пятьдесят два товарища». А русскоязычные «паровозники» всего лишь сорок делегировали. Ничуть не помогали излишние знания революционной борьбе!
Более того, они ей еще и мешали. Стоит лишь вспомнить печальную историю харьковского большевистского подполья. В августе 1915-го, в связи с «наплывом» коммунистов из Латвии, организация была вынуждена разделиться на два «района» – первый и второй. Первый, состоявший из местных, едва ли не в полном составе пал жертвой провокатора Рудого. Зато второй, сформированный из заезжих «товарищей», оказался охранке не по зубам. Не нашлось в нашем городе «крота» со знанием латышского! Пришлось знаменитого Грегуса в Харьков приглашать. Да только не оставила история времени бывшему начальнику Рижской сыскной полиции.
Зато она оставила в городе латышей. Немного, правда, но каких! Достаточно назвать Арвида Яновича Пельше – будущего члена брежневского Политбюро. В 1922-ом он преподавал политэкономию в Харьковской совпартшколе. Как раз тогда, когда его земляки – продвинутые и сознательные, усилено паковали чемоданы…
После заключения Рижского мира «вэковцев» потянуло на Родину. Не всех, опять-таки. Многие сроднились со Слобожанщиной навеки – остались лежать на Кирилло-Мефодиевском кладбище, скошенные болезнями и недоеданием. Но те, кого не настигли ни белые пули, ни тифозные вши, неожиданно охладели к «вечно живому» учению. Исход латышей из Харькова сопровождался массовой сдачей партийных билетов.
Об этом явлении почтенные мемуаристы почему-то не вспоминали. За них райкомовские протоколы вопили: «Замечается стремление многих членов партии выйти из партии, развязать себе руки, дабы иметь возможность выехать в Латвию». «Высокая идейность» разлетелась в прах. Да и была ли она?
В том же протоколе, датированном 4-ым февраля 1922 года, утверждается, что «политический уровень членов ячейки ВЭК довольно низок». И цифры соответствующие приводятся: «Политическая грамотность среди старых членов партии (вступивших до 1917 г.) составляет лишь 1%, а среди молодежи – 5%. Посещаемость собраний не превышает 50%». Неудивительно: чего там штаны просиживать, если «грамотности» нет? И это самый революционный завод города!
А ведь еще двумя годами ранее дела обстояли иначе. Петинский райком партии решением от 6 февраля 1920-го родных своих комсомольцев помещения лишил, дабы отдать его «латышской секции». Места не хватало для «новообращенных»! Районные боссы на полном серьезе рассчитывали, что количество латышей-большевиков будет расти и дальше. Как-никак, «мировая революция» намечалась. Однако сдулся шарик. «Отношение к коммунистической партии беспартийных – безразличное», – завил председатель «вэковской» ячейки в феврале 1922-го.
…Очень хотелось отшутиться напоследок. Дескать, все закономерно: коммунизм пришел к нам с Запада, оттуда же и отрезвление доковыляло. Да вовремя поговорка подвернулась. Несколько пошловатая, но уж очень подходящая: «Поматросил и бросил». Вот так-то.
Эдуард Зуб, для «Пятницы»
Я недавно женился и наконец понял, что такое настоящее счастье! Но уже поздно.