«Какой подлый народ – эти арестованные! – жаловался захмелевший надзиратель из кинокомедии «Летучая мышь». – Ишь, моду завели! Как только мое дежурство, они тюрьму раскачивают». Интересно, что бы он сказал, взглянув на Харьковскую каторжную в январе 1919-го? Вот ее, действительно, раскачали. Точнее, раскурочили и изуродовали.

Пик безобразий в «местах, не столь отдаленных», пришелся на период Директории. Да-да, на время правления того самого атамана Болбочана, который, как утверждали советские историки, установил в Харькове «режим террора и репрессий». Хотя цифровое выражение оного было не столь уж впечатляющим: по состоянию на 1 января 1919 года в двух харьковских тюрьмах содержалось 1370 заключенных.

Сколько их там оставалось спустя два дня, не знал даже многоопытный инспектор Полянский, уже знакомый нашим читателям из предыдущей публикации. К примеру, губернская тюрьма опустела вчистую. Ситуация поспособствовала: украинские войска оставляли город, советские его занимали.

Смена власти «отозвалась крайне неприятно на состоянии учреждений тюремного ведомства»: «Массовые побеги заключенных с насилием над тюремной стражей или насильственное освобождение заключенных имели место во всех тюрьмах Харьковской губернии и всюду оставили след в виде больших или меньших повреждений тюремных зданий, уничтожение делопроизводства и документов, расхищения казенного имущества».

Казалось бы, доломать до конца и дело в шляпе! Тем более что Советская власть обещала. И даже в «песенной» форме: «Церкви и тюрьмы сравняем с землей». Но нет! Сил хватило только для первого пункта. А со вторым получилось с точностью до наоборот: «Губернская тюрьма, как меньше пострадавшая, пустовала всего несколько часов и имела возможность сравнительно легко продолжить работу».

Иначе сложилась ситуация на Холодной Горе. Там содержался народ особо буйный и последствия были соответствующими: «Из двух больших тюрем наиболее пострадала Каторжная тюрьма. Сами здания подверглись серьезным повреждениям, запасы материалов, готовых одежды и обуви и содержимое касс расхищены. Делопроизводственные бумаги превращены в кучу негодных обрывков».

Но… Нет таких крепостей, которые не смогли бы взять большевики: «Главный корпус этой тюрьмы был приведен в годное состояние через несколько дней и, соответственно этому, в него была заключена часть арестованных. Далее был произведен ремонт одиночного корпуса, корпуса ночного разъединения и, наконец, ротного корпуса». Тюремно-карательный подотдел губисполкома заработал на полную мощность.

Спустя каких-то два месяца число заключенных в Харькове стало сопоставимым с тем, которое оставила после себя Директория УНР – 1171 человек по состоянию на 7 марта. Однако имелась одна существенная разница. Если при украинской власти арестованные распределялись по двух тюрьмам более-менее равномерно, то с приходом Советов наметился существенный перекос. В губернской тюрьме, готовившейся к приему беженцев, по прямому назначению функционировал только женский корпус – 116 арестованных. Остальные 1055 заключенных помещались в Харьковской каторжной. Чрезмерная скученность тюремного населения немало поспособствовала распространению сыпного тифа.

Интересно, что ответственность за это тюремный инспектор возлагал в равной степени на обе власти. Эпидемию «привезли» в город еще «при украинцах». Вместе с партией арестованных, прибывшей из Киева в губернскую тюрьму. Ну а на Холодную Гору заразу занесли уже «при Советах», несмотря на то, что медики выступали против перевода всех арестантов мужского пола в каторжную тюрьму. Да кто ж их слушал? Требуется помещение, и баста! Где-то в начале апреля из губернской тюрьмы в каторжную перевели и женщин.

Прямого ответа на вопрос, какая из властей была более жестокой, в записках инспектора Полянского не содержится. Зато материалов для размышлений на данную тему более чем достаточно. «Террористический» режим полковника Болбочана так и не смог обеспечить тюрьмы губернии «чинами надзора» – вакансии были заполнены всего лишь на шестьдесят процентов. Конвойную команду по неведомым причинам распустили, и перевозка заключенных превратилась в серьезную проблему, отягощенную, к тому же, острейшим дефицитом оружия. Надзирателям, назначенным для конвоирования, «наганы» приходилось занимать.

«Воцарение» Совдепии кадровый вопрос только обострило: «Из начальников тюрем некоторые скрылись, некоторые сложили обязанности». Кое-кто и сам попал под замок. Но большевики не растерялись: новые назначения произвели, исходя из соображений «идейной преданности». Лебединскую уездную тюрьму возглавил бывший псаломщик, а во главе Змиевской стал недавний младший надзиратель, не умевший ни читать, ни писать. Сумскую же, наоборот, повел «в светлое будущее» шибко грамотный товарищ: сразу же запросил у губернии 250 000 на ремонт, не удосужившись составить хоть какую-то смету.

В кратчайшие сроки Советская власть решила проблему пищевого и вещевого довольствия. Стоит лишь сравнить докладные записки тюремного инспектора от 18 января и от 7 марта. Если в первой он пророчил «голодные бунты и полную ликвидацию тюрем», то во второй признавал ситуацию с поставкой продовольствия «весьма удовлетворительной». Более того, надеялся «приравнять продовольственные нужды тюрьмы к нуждам Красной Армии».

Но не спешите хвалить большевиков за гуманизм! Эвакуация каторжной тюрьмы в июне 1919-го стоила жизни 97 заключенным. Их расстреляли в течение последних суток, дабы не отягощать себя в дороге. Зато сколько имущества спасли! И поныне хранится в архиве длиннющий список казенного шмотья, вывезенного из города харьковскими тюремщиками. Не досчитались лишь нескольких фунтов кожаных изделий. Впечатляющий результат, учитывая обстоятельства и темпы бегства красных из города перед «деникинскими полчищами».

…С высокой колокольни «Тюремного Ведомства» отечественная история выглядит куда как рельефнее.

Эдуард Зуб, для «Пятницы»

Вопрос:
- Надолго едете?
Ответ:
- Да нет, на два ящика водки, не больше!